03.04.2000 – Интервью для журнала Spiegel

Оригинал: Ich mag schwarzes Risotto

Музыкант Бликса Баргельд о своей группе Einstürzende Neubauten, Берлине как сцене для Гениальных Дилетантов и своей любви к кулинарии.

Господин Баргельд, в прошлые выходные Einstürzende Neubauten отпраздновали концертом свой 20-летний юбилей. Что Вам осталось от всего этого времени – шум в ушах?

Например. Я слышу шорох напряженно работающей нервной системы. Но это не единственное физическое напоминание.

А другие какие?

В 1981 году мы выступали в Мюнстере на открытии адвокатского бюро. Мы играли на лестничной клетке, и я жестикулировал за стеклом. Теперь у меня шрам на руке, возможно, потому что стекло было цветное. В 1987 году мы были приглашены в Пулу в Хорватии на отвратительно организованный рок-фестиваль. Группа, которая должна была играть после нас, была в таком бешенстве из-за восьмичасовой задержки, что начала драку. От этого у меня остался шрам на брови. А наш барабанщик Муфти однажды отрезал себе полноги стальным листом.

Были ли пострадавшие среди публики?

Нет, такого никогда не случалось, даже когда наши выступления были абсолютно инфернальными.

Ваш девиз “Слушай с болью” быстро сделал Вас знаменитыми и успешными.

Это не было так уж легко и просто. Мы сформировались в берлинском биотопе, а вне Берлина нас ненавидели. Прежде всего, в Гамбурге, где сквоттеры считали нас недостаточно суровыми и близкими к народу. “Смерть берлинским панкам”, было написано на стенах пивных. В Гамбурге люди хотели слышать простые аккорды и простые тексты, сравнимые по форме с тем, что сейчас делают скиновские группы из восточной Германии. Тогда это был порядочный шок.

Вы основали Einstürzenden Neubauten как группу-протест?

В начале 80-х я был сквоттером без образования и с анархическим самоопределением. В десятом классе меня выгнали из школы. Потом я хотел отучиться год в профессиональном училище, но мне сказали, что позвонят, когда для меня будет подходящий класс. Но никто так и не позвонил. Я то работал, то жил на социальное пособие, то сидел на больничном. Так что, все получилось, как поют Rolling Stones в песне Street Fighting Man. Что может делать бедный парень? Петь в рок-группе.

Или стать преступником.

Такое тоже было.

Что Вы натворили?

Я бы не хотел об этом говорить.

Вас когда-нибудь ловили?

Никогда. Я еще рисовал, и тогда в Берлине я собирался посвятить себя искусству. Но я не был уверен, стать ли мне писателем, музыкантом или художником, хотя я вырос в обывательской семье, где царил вакуум в отношении искусства. Я зарабатывал деньги в моем магазинчике, где я продавал кассеты берлинских групп. Потом меня пригласили на коллективную выставку, как раз когда появились “Новые дикие“. Организатор заказал у меня картины в определенном формате, а я подумал только: “Это еще что?”

Это был конец карьеры художника?

Совершенно верно, и, в конце концов, я очень рад, что стал музыкантом. Потом кто-то меня спросил, не хочу ли я выступить в его клубе на еженедельном концерте в понедельник. Он знал мое имя, но не знал точно, чем я занимаюсь. Когда он захотел узнать, как называется моя группа, я, не раздумывая, сказал “Einstürzende Neubauten”. Без понятия, как мне это пришло в голову.

Но никакой группы не было?

Не было. Одна панк-группа спросила меня, не хочу ли я с ними играть. Поскольку у них уже был гитарист, мне пришлось петь. На самом деле, они меня взяли только потому, что я красил волосы краской для батика в яркие цвета, красил губы и ногти, и вообще очень странно выглядел. Потом я позвал некоторых людей и основал с ними Einstürzende Neubauten за неделю до запланированного выступления. У нас совершенно не было денег, так что мы хотели лучше что-то сделать, чем просто жаловаться. Эта атмосфера, когда все постоянно хотели что-то делать, была одним из самых важных культурных достижений Берлина.

Это было время веселого дилетантства?

“Гениальных диллетантов”, как я сам себя однажды назвал на значке. Из этого понятия сначала развилась теория, потом фестиваль, а потом берлинские масс-медиа написали это на ящике, куда они запихивали все, с чем они еще не были знакомы, и Einstürzende Neubauten в том числе. Кстати, я писал слово “дилетант” с двумя “л”, потому что не знал, как правильно.

В момент основания группы было ли Вам уже ясно, какую музыку Вы хотите играть?

Мы тогда определились только с инструментами: бас, гитара, ударные, синтезатор и вокал. И потом мы свободно импровизировали, без какого-либо плана, вот и все. Именно так мы вышли на сцену, играли, пока мне не начали приходить в голову слова, а потом зарисовали все это. Дома мы записали на двойном магнитофоне где-то 40 – 60 кассет, собственными руками сделали обложку и продали в моем магазине. Я до сих пор иногда встречаю таксистов, у которых есть оригинал этой кассеты.

Почему вы перестали устраивать хаос на сцене в середине 80-х? Ваша новая пластинка даже называется Silence Is Sexy (Тишина сексуальна).

В определенный момент отсутствие плана деградирует в ложь. Когда спонтанность превращается в программу, все выглядит одинаково. Чтобы избежать этой лжи, мы начали заниматься структурами – для песен и выступлений.

С тех пор Вас очень любят журналисты, пишущие об искусстве.

Они нас очень долгое время абсолютно не любили. Странный поворот случился в 1987 году после спектакля Andi Петера Цадека в гамбургском драматическом театре.

Но тогда Вы уже были знамениты.

Это обманчиво. Мы были известны скорее за границей. В 1983 году я даже решил никогда больше не выступать в Германии. Нас начали воспринимать всерьез только после успеха в Англии.

Почему?

Во всей стране царило глубокое отвращение к берлинцам. Так что было даже лучше выступать в Америке, где мы считались экзотикой и в худшем случае должны были отвечать на вопросы, живут ли еще люди в Берлине или нет.

Вы всегда жили в Берлине. Вам это до сих пор нравится?

Лондон тоже недостаточно классный. Но в остальном, я почти ничего не знаю о Берлине, я сейчас веду отшельнический образ жизни. Я постоянно сижу дома в одиночестве.

То есть, эволюция Бликсы Баргельда – это превращение анархиста в существо с устроенной жизнью, которое сидит по вечерам перед телевизором с бокалом вина и надеется, что никто не позвонит?

Звучит неплохо, но, к сожалению, это все не так мирно. Много раз в год мне приходится поневоле баррикадироваться в своей квартире, потому что какие-то психи снова пытаются выломать мою дверь.

Фанаты?

Фанатики, в прямом смысле слова. Сумасшедшие, которые слышат голоса в голове, принимают их за мой голос и считают, что это дает им право проводить время у меня в мансарде. Когда выходишь из лифта в моем доме, видишь вокруг сплошные граффити. Ладно, это не так важно. Но когда выходишь из лифта и видишь чемодан рядом со своей дверью, и кто-то лежит рядом, становится страшно. Иногда мне больше ничего не остается, кроме как вызвать полицию.

Почему Вы не переезжаете?

Этого бы все равно не хватило надолго. Мне достаточно сходить в булочную, и на следующий день я совершенно точно получу письмо: “Я видела Вас в магазине и хотела бы составить для Вас гороскоп”. Люди следуют за мной и смотрят, в какую дверь я зайду. Они не хотят от меня автографов, они хотят жизненной мудрости. Одно это делает невозможным обывательское существование, хотя я на самом деле люблю смотреть телевизор, пить вино и готовить.

Как это можно себе предстваить? Баргельд в кухне от Bulthaup?

У меня на самом деле кухня от Bulthaup, откуда Вы это знаете? Все из бука, отличные шкафы. Когда открываешь дверцы, полки сами выезжают.

Вам так же сильно понравилось готовить в шоу Альфреда Бьолека?

Это было классно, с тех пор меня знает даже продавец в газетном киоске. Я приготовил свое любимое блюдо, черное ризотто.

И оно удалось?

Момент, когда я вылил черный соус из чернил кальмара на белый рис, лишил Бьолека дара речи. Я этим наслаждался. Тишина была, как всегда, лучшим моментом.

Перевод с немецкого: mutter_nacht