26.03.2005 – Интервью для газеты Die Tageszeitung

Оригинал: Ich wollte nerven

К 25-летию Einstürzende Neubauten: разговор с Александром Хаке о Западном Берлине восьмидесятых и кройцбергской эстетике конца света.

Будучи участником Einstürzende Neubauten, вы прожили 80-е годы в Западном Берлине. Насколько реальность соответствовала мифам?

С одной стороны, именно в Западном Берлине ты мог спрятаться, сбежав откуда-то, где не имел возможности свободно проявить свои таланты. С другой стороны, Берлин был райским местом для всевозможных мошенников и аферистов, потому что здесь можно было быстро стать чем-то, просто потому что, с одной стороны, здесь было маленькое деревенское сообщество, а с другой стороны, никто бы не стал проверять, откуда ты родом.

Вы можете вспомнить таких мошенников?

Конечно. Не называя имен: было очень много художников, так называемых “Новых диких“, которые очень быстро испарились, как только стена наконец упала.

Но стена стояла до 1989 года. До этого времени она накладывала свой отпечаток на город и настроения людей.

Вообще, мы утверждали, что конец света настанет в 1984 году. И до 1984 года мы даже сами в это верили. Это была одна из причин, почему стена нам не мешала. Даже наоборот: еще когда стена стояла, мы уже желали вернуть ее обратно.

В песне EN Kollaps, которая появилась в 1981 году, поётся: “Bis zum Kollaps ist nicht viel Zeit / Drei Jahre noch” (До коллапса осталось немного времени / еще три года).

Вот именно. Мы были на самом деле убеждены, что настанет конец света. Но нас это не волновало.

Это было как-то связано с повсеместной оруэлловской паранойей того времени?

Несомненно, это было связано и с Джорджем Оруэллом, но прежде всего, мы в Западном Берлине были бы очень рады действительно стать свидетелями конца света.

В Лондоне или Париже начала 80-х люди так не думали. Не зря тогдашний Западный Берлин ассоциируется с неким апокалиптическим экзистенциализмом,  это еще называется “берлинские тяготы” (”Berliner Härte”).

В любом случае, мы кокетничали с этими апокалиптическими настроениями. Нужно заметить, что нас это очень забавляло. У нас всё было хорошо, мы чувствовали себя великолепно. В конце концов, мы же были не старики.

Лозунг того времени был “Говорить одно, но иметь в виду прямо противоположное”, как это выразила Беттина Кёстер в книге Юргена Тайпеля “Verschwende Deine Jugend“?

Сегодня я бы сказал да, это было как спорт. Но тогда я еще был слишком мал, чтобы действительно это понимать. Я интуитивно принимал участие во всём, но тогда еще не мог сформулировать из этого никакой философии.

Другой достойной упоминания особенностью того времени было то, что бытовые расходы были значительно ниже, чем сейчас. Это давало много времени, свободного от необходимой работы.

Тогда всё было гораздо проще. Можно было сделать всего один шаг и попасть с улицы на раскошную вечеринку, да еще при этом быть обдолбанным. До 1987 года я жил тем, что моя подружка работала в разных кафе, и я там получал что-то поесть. На нашей музыке мы не зарабатывали абсолютно ничего. Но поскольку мы исходили из того, что скоро всё равно наступит конец света, не играло никакой роли, было ли то, что мы делаем, искусством или нет и приносило ли это деньги или нет. И возможно, тогда не было этого обязательного желания быть признанным, которое сегодня можно наблюдать повсеместно. Ты был просто слишком крут, чтобы требовать признания. И с этой точки зрения, ты осознавал себя совершенно по-другому, когда  занимался музыкальными экспериментами или сочинял вещи, которые предположительно невозможно слушать.

Это была уже претензия? Заставить слушать то, что невозможно слушать?

Речь шла о том, чтобы превзойти самого себя в создании невыразимых вещей. Изобретать заново самого себя и музыку. Это было сущностью того времени и основным концептом Neubauten: “Мы будем расширять музыку, пока музыки больше не останется”. Нашей целью было полное уничтожение музыки. Сегодня во всей коммерческой продукции из чартов можно услышать лупы. И едва ли найдется песня, – от U2 до R’n'B – которая в каком-нибудь месте не приправлена грохотом, чтобы лучше звучало. Но мы тогда делали всё это не для того, чтобы стать поставщиками идей для завтрашних продюсеров хитов, а чтобы раздражать, действовать на нервы, вызывать боль. Эндрю Унру однажды так ответил на вопрос о том, какая музыка на него повлияла: “Музыка меня не интересует. Я хочу только действовать на нервы”. Таким было настроение в Берлине.

А почему, собственно?

Я думаю, это было связано с молодостью. Мы же тоже хотели нравиться девушкам. И если девушки не обращают внимание на обычные сигналы, приходится посылать другие. Интересно, что даже если человек отталкивающе выглядит или ведет себя, он всё равно посылает совершенно однозначные сигналы. Мы некоторое время одевались как бомжи просто потому, что прикладывали огромные усилия, чтобы превзойти самих себя в отрицании общества потребления. Выбривание дырок на черепе для отрицания прически тоже относилось к этой категории. Эта жажда противодействия доходила до того, что ты противопоставлял себя всем остальным людям, которые, в свою очередь, тоже были против всего мира. Ты хотел быть еще экстремальнее.

Посторонние люди считали это невероятным высокомерием – или они ошибались?

Это была игра. Ты в ней или участвовал, или нет. Не было ничего, что можно было бы превратно понимать.

Вы были расстроены, когда стена наконец упала и стало ясно, что Западный Берлин, каким его знали, теперь в прошлом?

Сначала я был совершенно сбит с толку. Не из-за того, что у меня вдруг появилась возможность исследовать другую, неизвестную половину города. Скорее, я был напуган всем этим восстанием. Когда мне начали звонить по телефону и говорить, что снаружи творится ад, я спрятался дома на пять дней и не высовывался за порог. Я следил за происходящим по телевизору, просто потому что нормальные люди на улице, да еще в таком огромном количестве, скорее внушают мне страх.

Сожалеете ли Вы, что сейчас Вам нечего вспомнить об этом времени?

Есть прекрасная цитата Фалько: “Тот, кто помнит восьмидесятые, в них не жил”. Для меня это было время бури и натиска. Это время, которое наложило на меня отпечаток и сформировало меня, я совершенно уверен. Восьмидесятые были очень креативным периодом, но в то же время, очень саморазрушительным. Я не знаю, мог ли бы я сейчас так же захотеть дойти до границ физической выносливости, как я непременно пытался попробовать тогда.

Что это были за испытания выносливости?

Ох, ну например, посмотреть, можно ли неделю обойтись без сна, – я могу констатировать, что можно. Это часто случалось еще и потому, что было распространено представление о том, что двадцати четырех часов в сутках недостаточно. Я на протяжении нескольких лет не видел дневного света. Это тоже было нормально. Клубы прекрасно подходили для таких биоритмов: можно было в пять утра пойти в Risiko, и там еще было достаточно людей. Такие вещи нужно было испробовать. Я не против наркотиков и считаю, что каждый должен решать за себя, но мне больше не подходит такой суровый стиль жизни. И еще, у меня такое впечатление, что в современных субкультурах молодежь не так экстремально разрушает свой организм, как мы раньше.

Вы имеете в виду, с немецкой основательностью разрушать собственное тело?

Именно. Большинство людей из техно-сцены закидывались веществами на выходных, а на неделе работали. Мы же жили такой жизнью круглосуточно. Может быть, стоит пожалеть о том, что сегодня уже нельзя себе такого позволить. Выживание стало слишком дорогим, а кроме того, существует гораздо меньше возможностей заниматься искусством и получать за это достаточно денег. Раньше было гораздо больше лазеек в системе. Сейчас они все заткнуты.

Ваши рассказы звучат очень романтично. Дейсвительно ли люди тогда жили в соответствии с романтическим “идеалом боли”?

Экстремизм – это всегда романтизм. Начинаешь ли ты курить, чтобы казаться крутым, бросаешь ли ты курить, чтобы казаться еще круче, – принцип один и тот же. Единственное, что не романтично, согласно этому представлению, – это умеренность, золотая середина, разумность – курить, но немножко.

Почему же люди позиционировали себя так экстремально, а по мнению посторонних, – “высокомерно” и “заносчиво”?

Определенно, это была одна из форм защиты, призванная скрыть неуверенность. И в то же время, это был способ сокращения агрессии. Слова о том, что никто бы это не стал делать просто для того, чтобы развлечь других людей, имеют в себе зерно правды, которую искали в ходе противостояния. И конечно, так называемая высокомерность уже тогда была осознанной техникой для создания легенд. Каждый, буквально каждый, брал себе псевдоним и выдумывал подходящую к нему историю – кто он, откуда, что он значит. Это всё были свободно выдуманные вещи, которые, конечно, нужно было с определенной последовательностью оправдывать своим образом жизни. Такое актерство иногда дается легче, чем быть тем, кто ты есть на самом деле.

Кем же были Вы?

Я играл дворянина Александра фон Борзига, которого случайно занесло в Risiko. Меня же еще обзывали “старшеклассником” и “интеллектуалом”, хотя я ушел из школы после восьмого класа без какого-либо аттестата. Я предполагаю, что это было из-за моих очков и интереса к электронным инструментам. “Фон Борзиг” ассоциируется с хорошим школьным образованием и элитным интернатом, хотя я себя так назвал, потому что мой отец работал на заводах Борзига.

Перевод с немецкого: mutter_nacht