27.03.2005 – Интервью для онлайн-версии газеты Die Welt

Оригинал: Jede Narbe erinnert an ein Konzert

Einstürzende Neubauten празднуют 25-летие: разговор с вокалистом Бликсой Баргельдом о горящих сценах и о фронтовом городе Западном Берлине.

Многие считают Бликсу Баргельда единственной настоящей поп-звездой из всех, что появились в послевоенной Германии. Это интеревью было сделано при помощи видеоконференции, потому что Баргельд сейчас живет в Сан-Франциско. В то время как в Берлине только что зашло солнце, Баргельд пил свой калифорнийский утренний чай.

Господин Баргельд, Вы превратились из одержимого саморазрушением идола субкультуры в джентельмена в костюме. Это естественный ход вещей?

Один мудрец сказал, что смешение искусства и жизни дает очень нездоровую комбинацию. Einstürzende Neubauten не смогли бы продолжать выступать на сцене так же, как и в 80-е. Когда-нибудь кто-то наверняка отрезал бы себе руку, или кто-то из публики серьезно пострадал бы. Если ты пару раз серьезно поранился на сцене, тело интуитивно учится чему-то новому.

Вы ранились на сцене?

Глядя на пять-шесть шрамов на моем теле, я могу точно вспомнить соответствующие концерты. Шрам над бровью у меня остался от микрофонной стойки в Пуле в Югославии – это было в начале 90-х, когда Югославия еще существовала. Шрам на левой руке появился в 1980 году на концерте в Мюнстере. Тогда я, драматически жестикулируя, разбил рукой оконное стекло. Эти несчастные случаи происходили из-за определенной живости и из-за страсти.

В ваши ранние годы к переступлению границ относились не только грохот стальных ударных, но и поджоги сцены.

Ни огонь, ни другие разрушения никогда не были самоцелью. Как это часто бывает, идея с огнем появилась случайно. Мы действительно хотели играть с огнем, если хотите – так, как играют на гитаре. В начале 80-х был хороший концерт в Осло, в огромном зале, где могли заблудиться даже 400-500 человек, которые пришли. Для этого шоу наш барабанщик Эндрю Унру сделал 20 коктейлей Молотова и, прицельно метая их, гонял публику по залу. Пока мы могли устраивать такое, все эти огненные шоу имели смысл.

Вы говорите о радикальной, анархической свободе, о том, чтобы не оправдывать никакие ожидания?

Мы перестали использовать огонь и, вооружившись строительными инструментами, критиковать архитектуру, когда от нас начали ожидать подобного поведения. В этом смысле, из хаоса у нас появились структуры, а не наоборот. Мы не начали со структур, которые мы потом дико разбивали. В греческом, философском, оригинальном смысле хаос означает состояние вселенной до её сотворения. То есть, это принцип наибольшего беспорядка частиц. А это всегда было очень важной составляющей того, что мы делаем.

Вы разрушали музыкальные структуры, экспериментируя  с совершенно новыми материалами…

Мы часто находили инструменты на свалках для металлолома. Даже в Японии мы ходили на такие свалки, но там, конечно, потому что мы могли взять с собой в самолет только ограниченное количество тяжелых металлических предметов. Надо сказать, на японских свалках всё очень хорошо рассортировано. Кучка деталей самолетов, кучка болтов, кучка ржавого железа, между ними небольшие дорожки, которые еще и подметают. Всё прекрасно организовано.

Известно, что Ваша радикальность в искусстве была также спровоцирована тем, что Вы принимали амфетамины. Как это связано друг с другом?

Конечно, можно было очень хорошо работать на спидах, им ничто не может составить конкуренцию. Можно было действительно работать сутки напролет. Амфетамины ни в коем случае не кокаин для бедных, как часто говорят. Спид – совершенно другой наркотик. Определенно, из нас всех я употреблял больше всего, и я доводил свои эксперименты до предела выносливости.

Что это были за эксперименты?

Я говорю о депривации сна и о сопровождающем её распаде мыслительных процессов и утрате всех категорий. Начиная со втрой ночи бодрствования, ситуация начинает становиться интересной, когда распадается логика и, прежде всего, языковая логика. Тексты многих наших песен написаны в таком состоянии.

Игра стоила свеч?

Если бы я был молод, я бы с большой степенью вероятности поступал бы сегодня так же. С другой стороны, оглядываясь на свою жизнь с высоты своих 46 лет, я бы постарался отговорить самого себя от этого. Я вполне уверен, что наркотики укоротили мою жизнь на пару лет.

Считается, что Einstürzende Neubauten – это группа, которая могла появиться и выжить только во фронтовом городе Западном Берлине.

Восхищение атрибутами городской жизни было для меня естественным. Я родился и вырос в Шёнеберге. Например, опора автобана, внутри которой мы записали сингл в 1981 году, – я знаю это место с детства. Запретные ниши, тайные места, нежилые дома – всего этого в Берлине было достаточно в то время.

Тема архитектуры красной нитью проходит через Ваше творчество.

В том, как мы жили в 80-е, можно увидеть архитектонические предпосылки к этой борьбе с архитектурой: сквоты, сон на полу, взломанные почтовые ящики. Это тот архитектонический мир, в котором мы появились.

Einstürzende Neubauten использовали помещения как художественное средство, например, в 1983 году во время концерта в “Золотом зале” на территории съездов НСДАП в Нюрнберге.

Всем многочисленным интервьюерам я описывал цель этого концерта как экзорцизм. В конце концов, мы хотели там играть не потому, что считали это место таким хорошим, а потому что мы хотели принести другое присутствие в эти считавшиеся когда-то святыми залы. Присутствие, которое противопоставляется тоталитарным идеям, связанным с этим местом. Мы, как анархисты на сцене, наполнили это место новым значением. Вообще, мы всего лишь сделали в Нюрнберге то же самое, что делаем обычно: сыграли концерт, что всем своим политическим неистовством, спонтанностью и содержанием полностью противилось связанным с архитектурой идеям.

Вы сейчас живете в Шанхае и в Сан-Франциско и приезжаете в Берлин только по работе. Вы не чувствуете никакой ностальгии по городу, который Вы раньше никогда не покидали, кроме как на время концертных туров.

Западный Берлин, город, в котором я вырос и с которым ассоциируются Neubauten, больше не существует. Неудивительно, что исчезнувший таким образом город больше не представляет той же ценности, что и в конце 80-х. К тому же, в Берлине сейчас фаза реставрации. Всё реставрируется и старое возвращается туда, где было что-то новое. Дворец Республики собираются снести и снова построить на его месте идиотский Городской дворец. Когда он стоял там в первый раз, он был уже плох. Мне принадлежат слова: “Я хочу снова снести Городской дворец еще до того, как его построят”.

Перевод с немецкого: mutter_nacht