Март 2005 – Интервью для журнала Sweet

Оригинал: Something better than death, we can always find

Я несколько напряжён. Поворачиваю голову, чтобы расслабить шею. Пять раз вправо, пять раз влево, как рекомендовал физиотерапевт. Услышав лёгкий хруст, я думаю, можно ли было его записать и использовать для создания музыки.

Осталось двадцать минут. В три у меня интервью с Бликсой Баргельдом – основателем берлинской пост-панк-группы Einstürzende Neubauten, бывшим гитаристом Ника Кейва, писателем, композитором, человеком, пережившим 80-е, художником, поваром. Да, поваром тоже. Как-то раз он участвовал в кулинарном шоу, приготовив пасту чёрного цвета с соусом из чернил кальмара, к которому подавалось каберне глубокого красного цвета.

В поисках дома № 93, где находится офис Бликсы, я неспешно иду по берлинской Потсдамерштрассе. На другой стороне дороги останавливается такси. Отрывается дверь, и высокий мужчина в сером костюме выходит под моросящий дождь. Он платит и отбрасывает с лица прядь волос. Свою гитару в чехле он держит так, как другие держали бы портфель. Он заходит в дом, оставляя серость улицы снаружи.

Я перехожу на другую сторону и смотрю на дюжину бронзовых табличек на доме № 93. На одной из них – пункт моего назначения: “Bargeld Entertainment. Commisioned Music. Эммерих”. Эммерих – настоящая фамилия Бликсы. Ну что же, думаю я, по крайней мере он вовремя.

Пятнадцатью минутами позже я нажимаю кнопку звонка. Дверь открывается – я захожу во внутренний двор, поднимаюсь по ступенькам. У дверей меня ждёт ассистент Бликсы, чтобы проводить в полутёмную комнату с чёрно-красными стенами. Цвета анархизма, вина, крови, вселенной. Цвета бликсиных навязчивых идей.

Длинный деревянный стол тоже чёрного цвета. На нём – друг напротив друга – два стакана воды, словно для дуэли. Три стоящих в ряд узких настольных лампы похожи на крохотные прожекторы. “Бликса придёт через пару минут”, – уверяет меня ассистент.

Я сажусь. Слова “Бликса” и “Баргельд” не выходят из головы. Имя “Бликса Баргельд” звучит потрясающе, и я повторяю его несколько раз. Не так прото-панковски, как “Джонни Роттен” [rotten – гнилой, испортившийся (прим. пер.)]. Имя, с которым можно повзрослеть и даже постареть. Я читал, что “Бликса” – это марка фломастеров. “Баргельд” означает “наличные”, но также является отсылкой к Йоханнесу Теодору Бааргельду, немецкому дадаисту конца 19-го столетия. Вместе с Максом Эрнстом он был основателем кёльнской ветви движения дада. Псевдоним “Бааргельд” он выбрал в связи с тем, что был сыном банкира.

Есть легенда, что имя “Бликса Баргельд” было одобрено самим Игги Попом. Однажды, в конце 70-х, он был на выставке в кафе Anderen Ufer, где увидел молодого берлинского художника, демонстрировавшего простыню со следами спермы. Игги и художник разговорились, и на вопрос об имени молодой человек ответил: “Бликса Баргельд”. “О, – ответил Игги, – звучит как название стирального порошка, но всё равно это хорошее имя”. И пожелал тому всего наилучшего.

Так Кристиан Эммерих и стал Бликсой Баргельдом – сидящем на амфетаминах нарциссом, мешком костей с торчащими во все стороны волосами, постоянно зависавшим в этой своей чёрной одежде из резины на подпольных дискотеках вроде Dschungel. То было время “детей со станции Зоо“, время, когда навеки знаменитым можно было стать просто тусуясь и принимая наркотики. И Бликсе это отлично удавалось.

Смена имени, создание некоего альтер-эго, было важно для него, как для художника. С его помощью Кристиан смог словно со стороны наблюдать за самим собой. У этого альтер-эго не было ни чувств, ни бурлящей личной жизни. Бликса Баргельд был пустой оболочкой.

*

Бликса входит в комнату. На нём костюм-тройка и чёрная рубашка. Он выглядит неплохо – не истощённое насекомое, как двадцать лет назад, и не толстый алкоголик, падавший с барных стульев в середине 90-х. Солидный нос, рыбьи глаза, чувственный рот с едва уловимой жестокой чёрточкой. Несмотря на недавнее возвращение из Сан-Франциско, он пугающе бледен.

В руке бутылка пива. Гостю предложена вода.

Он подходит ко мне, пожимает руку. “Ну, и чего же ты хочешь?” Немецкий акцент. Садится, откидывается на спинку стула, ноги на стол. Отхлёбывает пива. Впечатляющее вступление.

Всё ещё нервничая, я достаю список вопросов. Бликса не терпит идиотов. Он высмеивает тех, кто не разбирается в предмете разговора. Кроме того, он страдает тем, что Чехов называл “автобиографофобией”, – страхом рассказывать о событиях прошлого, которые могли бы разрушить тщательно созданный образ. Прошлое банально.

Так что он зевает в ответ на моё замечание о том, как мало нам известно о добликсобаргельдовской эре – той, когда он всё ещё был Кристианом Эммерихом. “Моя юность? В ней нет ничего впечатляющего. Родился в 1959 году в Западном Берлине, вырос в Шёнеберге. Отец был плотником, мать – домохозяйкой. Выгнали из школы. Жил на пособие по безработице, работал на кладбище, потом на фабрике и, наконец, в кинотеатре, затем, всё ещё продолжая там работать, собрал группу. Потом работал в нескольких барах и приобретал известность. Бросил работу барменом и стал музыкантом на полную ставку”.

Готово. Двадцать восемь секунд. Вся юность.

Кроме этого известно ненамного больше. В двенадцать лет он увлёкся рок-музыкой. Спустя три года научился кое-как играть на бас-гитаре. Также брал уроки игры на акустической гитаре. К восемнадцати годам обзавёлся электрогитарой. Первой купленной пластинкой была Atom Heart Mother группы Pink Floyd. Затем, под влиянием своего одноклассника Эндрю Чуди (вместе с которым в итоге соберёт группу) переключил интерес на немецкий краутрок: Can, Kraftwerk, Neu!.

По мнению Бликсы, Einstürzende Neubauten уверенно вписываются в традицию краутрока. “Мы были одной из первых групп, попытавшихся разложить рок на составляющие. В этом смысле можно назвать нас пост-модернистской или ранне-индустриальной группой, как хочешь. Но мы были одной из последних краутроковых групп. Я считаю Neu! одной из лучших групп на свете. Я вообще предпочитал группы из Дюссельдорфа или Кёльна. Единственное, что мне нравилось в Берлине, это Ton Steine Scherben”.

“Нравилось” – это мягко сказано. Может быть, вне Германии Ton Steine Scherben мало что значат, но в Берлине эта группа практически легендарна. Они были самой культовой группой 70-х. Им принадлежат такие анархистские слоганы, как Keine Macht für Niemand (”Никому никакой власти”) и Macht Kaputt was euch Kaputt macht (”Уничтожайте то, что уничтожает вас”). Без Ton Steine Scherben не было бы Neubauten, а без их вокалиста Рио Райзера не было бы Бликсы Баргельда. “Если бы не Рио, мне бы возможно вообще не пришло в голову петь на немецком”, – признался Бликса в журнале Der Spiegel вскоре после смерти Райзера в 1996 году.

[В общем-то, это был некролог]

Название Ton Steine Scherben подразумевало “создавать музыку, чтобы швырять камни для разрушения капитализма”. Группа придерживалась радикальных политических взглядов и неофициально контактировала с террористическими организациями типа Фракции Красной Армии (RAF) и Движения 2 Июня.

Это было начало 70-х. Времена движения хиппи, любви и мира прошли. Революция 68-го года ни к чему не привела. Система полностью восстановилась. От отчаяния левые радикалы решили прибегнуть к городской герилье. Было что-то неуловимо романтичное для подростков в этих длинноволосых людях, сменивших пацифики на ружья и впоследствии перешедших зыбкую границу между вооружённым протестом и терроризмом – без надежды на возвращение.

Бликса рассказывает: “В то время RAF были всюду. Кроме того, в Берлине была конкурирующая организация – Движение 2 Июня, – которой мы симпатизировали больше. Сначала мы прозвали их “группа Поцелуй Негра”, потому что грабя банки они оставляли на месте преступления печенье “Поцелуй Негра“. Разница между двумя этими группировками состояла в том, что Баадер и Майнхоф, относясь к послевоенному поколению немцев, всё ещё боролись со взглядами своих родителей. RAF были коммунистами, тогда как члены Движения 2 Июня – анархистами. На чёрно-красном флаге они были чёрной половиной.

Граница между сквоттерами, анархистами, художниками и террористами была в Германии крайне размытой. Так, менеджер Neubauten Клаус Мэк распространял в своём гамбургском магазине листовки RAF. Каково отношение Бликсы к ультра-левым? “Так или иначе, я был ещё слишком маленьким, но всё равно никогда не вступил бы в RAF или Движение 2 Июня, – говорит он. – Это меня не привлекало. Терроризм больше интересовал меня как медиа-феномен в связи с трещинами в реальности, которые он создавал. Коммунистических взглядов я придерживался, когда был школьником”.

Расставшись со школой, Бликса также расстался и с маоизмом. Он понял, что реальная жизнь несовместима с бесконечными спорами о классовой борьбе. “Легко быть школьником и коммунистом. Но когда меня отчислили, когда я был безработным, жил на пособие и не имел квартиры, вот тогда я действительно втянулся в политику, а именно движение сквоттеров”.

Первый политически мотивированный акт сквоттинга в Берлине произошёл в 1971 году по адресу Марианненштрассе, 13. В начале 80-х таким образом было заселено около трёхсот домов – их часто украшали пиратскими флагами, яркими граффити и экстремистскими слоганами. Хит Ton Steine Scherben Macht kaputt was euch kaputt macht стал гимном времени. На альбоме Einstürzende Neubauten Haus der Lüge (1989) использованы аудиозаписи беспорядков того времени.

В 1990 году, когда Берлин стал столицей вновь объединённой Германии, сквоты были либо очищены, либо легализованы. Но Einstürzende Neubauten выжили. Теперь они и сами немного похожи на обновлённый сквот: уже не такие безумные и пугающие, как раньше, но тем не менее гордые. Обескровленные, но непокорённые. Как альтернативная рок-группа или разрушительная сила?

Поразмыслив немного, Бликса говорит, что группа осталась верна своим художественным принципам, но по-настоящему расшатать музыкальную индустрию ей не удалось. “На пути от правого анархизма к разрушительным силам мы так и приблизились к мэйнстриму”.

Бликсу не так уж воодушевляет романтическое представление параллельной вселенной, где альтернативные группы, так сказать, “идут против рожна”, оставаясь при этом абсолютно анонимными. Этот мир, возможно, ещё более близорук, чем мэйнстрим, как, например чересчур, рьяные веганы. “Стоит независимой группе сделать что-то иначе, чем было раньше, как её тут же начинают критиковать. Типа: эй, вы стали мягче, опопсели, продались. Мэйнстрим тем временем остаётся всё тем же дерьмом. И он всегда им будет”.

“Дерьмо”. Слово отдаётся эхом, неловко повисает в воздухе. А что, реклама джинсов – это не дерьмо? Этот 28-секундный джингл для фирмы Jordache, записанный в 1988 году и включённый в компиляцию Strategies against Architecture II с подзаголовком “предательство”. Как иронично.

“Мы сделали это, потому что нам заплатили, – объясняет Бликса. – Эти деньги не были для нас мелочью. Мы всегда были бедны. Мне показалось, что сделать рекламу для фирмы, продающей джинсы, это не проблема. Нас не очень-то осуждали за это. Известность этой рекламы обусловлена её присутствием на пластинке. Не думаю, что кто-то обращал на неё внимание до этого”.

Я рассказываю ему о молодых берлинцах, с которыми говорил за последние несколько дней и которые – все без исключения – критикуют Бликсу и его группу. Они считают, что группа продалась. Бликса кажется им самодовольным и, по их мнению, слишком уж на короткой ноге со всеми этими шикарными людьми на открытиях выставок и прочих мероприятиях. Они упрекают группу в недостатке радикальности. Они презрительно ухмыляются: Бликса больше не бунтарь, он теперь дэнди!

“Подобные заявления всегда меня восхищают, – резко замечает Бликса. – О том, что ты недостаточно радикален, обычно говорят те, кто без задней мысли слушает Street Fighting Man или White Riot, считая их бунтарями. Они, возможно, звучат по-бунтарски, но варятся в том же котле поп-культуры, что и все прочие. Ton Steine Scherben основали свой собственный рекорд-лейбл. В 1970 году это было сложно. Маленькие лейблы были под гнетом крупных звукозаписывающих компаний. Вот это кажется мне смелым. А просто петь про драки на улицах и посылать систему к чёрту – это не бунт”.

А Neubauten?

“Взгляни на то, что сделали Neubauten: мы сами себе звукозаписывающая компания. Музыкальная индустрия много раз нас прокатывала. Но мы сделали всё, что было в наших силах, чтобы сохранить независимость. Мы независимы! Мы можем записывать альбомы так, как захотим, и тогда, когда захотим, потому что у нас нет контракта с крупным лейблом”.

Конечно, соглашается он, потакая своей страсти разрушать, ты сталкиваешься с более серьёзными последствиями, чем если бы держал всё под контролем. Но Neubauten всё равно кажутся ему гораздо более честными, чем прочие группы. “Neubauten вышли из сквотов. Ситуация с жильём в Берлине была катастрофической. Движение сквоттеров стало самым крупным потрясением для Германии. Это было время демонстраций, сплочённости, уличных боёв, в которых участвовали все. Мы организовывали бесплатные концерты. Но мне не хотелось бы называть деятельность группы, играющей на бесплатных концертах в поддержку сквоттинга, таким уж бунтом. Наш выбор инструментов имел больше отношения к политической позиции. Отказ работать с традиционными структурами и нормальными инструментами – вот это было радикально”.

Какие-то значительные случаи? Бликса пару секунд размышляет, а затем рассказывает историю о первом концерте группы в Восточной Европе. Это было в городе Пльзень, в бывшей Чехословакии. “Максимальный уровень безопасности, полиция, собаки и всё такое. Выступали по очереди – немецкая группа, потом чешская, снова немецкая, снова чешская. В чешскую группу зрители бросали камни – музыканты напоминали Alphaville в серебристых костюмах. Все панки из ГДР, выбравшиеся в Пльзень на концерт, ненавидели их. Начались беспорядки. И мы их поддержали”.

“Нам запретили доступ за сцену. Выставили вместе со всем оборудованием, окружили полицией. И мы не сыграли ни ноты. Нас увели со сцены, посадили в автобус – всё ещё окружённый полицией. В итоге я написал записку и передал через окно какому-то парню, прорвавшемуся через заграждение”.

Он отхлёбывает пива. “Когда мы в следующий раз выступали в Чехии, после Бархатной революции, для нас устроили огромную пресс-конференцию и кто-то передал мне ту самую записку. В ней было написано: “В том, что нас прогнали и не дали играть, виноваты не мы, а вы”. Они поняли это. Это не мы сделали что-то не так. Они были сами виноваты”.

Бликса с улыбкой извиняется. Ему нужно в туалет.

Пока что он оказался вполне приятным собеседником. Не сказать, что сердечным или особенно дружелюбным, но хотя бы не надменным и не скучающим. Время от времени он даже громко смеялся. Я просматриваю список вопросов. О Баргельде как художнике мы почти не поговорили. Как и о влияниях на него. И, кроме того, не затронута Важная Тема: Любовь.

*

Einstürzende Neubauten всегда старались быть непредсказуемыми и немного эфемерными – начиная с ранних дней, когда они колотили по металлу в опоре автобана, и до недавнего времени, когда началось активное взаимодействие с поклонниками. Немцы не обратили внимания даже на тот факт, что Depeche Mode использовали их сэмпл в своём хите People are People.

Или обратили? Неужели им никогда не хотелось записать хит?

Бликса возвращается с новой бутылкой пива. Я спрашиваю, нельзя ли мне воды. “Конечно, – ухмыляется он. – Сколько захочешь”.

Конечно Бликсе хотелось записать хит. Особенно когда он увидел, как легко Ник Кейв оккупировал верхушки чартов со своим дуэтом с Кайли Миноуг Where the Wild Roses Grow. Хит открывает двери в новый мир – популярные телешоу, новые поклонники, деньги. Но желание записать хит привело практически к распаду группы.

Вернёмся в 1996 год к бесконечной записи альбома Ende Neu. Группа сидит в Берлине, в студии Hansa. Бликса заперся в комнате. Он борется с чудовищным творческим кризисом. Всё зашло в тупик: он, группа, запись альбома. Механизм замер в муках. Бесцельность и беспомощность. Они достигли конца, по крайней мере им так кажется.

Однажды утром, после множества дней, проведённых в изоляции, Бликсе кажется, что выход из тупика найден. Он сочинил песню Stella Maris, и споёт её дуэтом с актрисой Мерет Бекер. У неё прелестный мотив. Получится хит, быть может. Прямо как у Ника и Кайли.

Остальные участники группы – Алекс Хаке и Н.У. Унру – рады, что всё снова пришло в движение, и играют свои партии как надо. Но мускулистый Муфти, главный ударник, заглядывает только под вечер. Слушает песню, бормочет: “Ну да, что-то вроде получилось”, – поворачивается и уходит. И больше не возвращается.

Пару месяцев спустя он звонит сообщить, что покидает группу. “Я никогда не спрашивал, почему он это сделал, – говорит Бликса. – Но я уверен, что нам с ним просто хотелось разного”.

Сам Муфти в интервью одному из интернет-изданий объяснил свой уход тем, что “больше не готов был проливать кровь ради Neubauten”. Для него группа стала просто рутиной.

Возможно, он был прав. Возможно Einstürzende Neubauten стали стереотипными. Раньше концерты были скорее свободными импровизациями: ничего не планировалось и не репетировалось. Бликса: “Мы просто выходили на сцену и играли. Я придумывал текст на ходу. Создавал каркас песни вокруг какой-то определённой фразы и каждый вечер по-разному развивал эту тему на сцене. Некоторые из этих импровизаций затем были заново реализованы в студии”.

Второй альбом, Zeichnungen des Patienten O.T. (1983), полностью был импровизацией. Бликса сравнивает его с автоматическим письмом – почти психотерапевтической техникой, связанной с обращением к подсознательному. “Это сложно, потому что, как и всему прочему, связанному с подсознанием, ему не очень хочется в сознательный мир. Поэтому приходится стараться. Но чем больше стараешься, тем сложнее. Во время работы над альбомом были действительно сложные этапы, когда мне казалось, что я потерял душу, потому что я так старался, но ничего не получалось”.

Артисту, выступающему в одиночестве, такая техника, возможно, сыграла бы на руку, но для рок-группы, дающей концерты, это невозможно. “Проблема в повторении, – говорит Бликса. – Для меня было бы достаточно того восторга, который испытываешь, выйдя на сцену раз в жизни и сыграв перед публикой. Но когда едешь в тур и выступаешь каждый вечер, становится гораздо сложнее. Многие люди в таком случае принимают что-нибудь, чтобы развязать язык и облегчить словам путь из подсознания. Я тоже это делал. Какое-то время это работало. Но подсознание не глупо, и в итоге всё становится лишь сложнее. Тогда я начал записывать”.

В итоге этот метод привёл к появлению обычных песен. Импровизация отошла на задний план.

После ухода Муфти в центре внимания остался Бликса и только он один. В 80-е он был истощённым панком с торчащими волосами и в кожаных штанах. Теперь он престарелый господин в костюме, а его волосы, кажется, приклеены к лицу. Он патетичен, театрален, похож на Марлен Дитрих. По мнению немецкой журналистки Карин Адерхольд, он прекрасно вписывается в немецкую традицию “мировой скорби и жажды мучительной, романтической любви, чистой, возвышенной и непорочной”.

Бликса бесстрастно слушает, пока я зачитываю ему эту цитату. “Это Новалис. «Голубой цветок», одна из его второстепенных работ. Другие его вещи гораздо интереснее. Но да, я близок и этой традиции. А также немецкому краутроку и электронной музыке. А если брать шире, то нужно отметить также дадаизм и сюрреалистов. Если ещё шире – весь немецкий романтизм. А если тебе и этого мало, то я уверен, в древности тоже было множество разрушительных сил”.

Ладно, забудем об Ахилле и Прометее и обратимся к ситуационистам. Эта радикальная группа мыслителей и пьяниц из разных стран, возглавляемая французом Ги Дебором, была частично в ответе за студенческую революцию в Париже в 68-м году. Бликса качает головой. Он совсем недавно узнал о них. “Хотя я и слышал про Ги Дебора, но о ситуационистах ничего не знал. Хотя мы с Дебором использовали один и тот же палиндром: In girum imus nocte et consumimur igni [из композиции Salamandrina]. Он снял фильм с таким названием. Я этого не знал”.

Я настаиваю. Я напоминаю, что ситуационисты искали способы победить “общество спектакля”, чтобы избежать порабощения разума. Алкоголизм и любовь – две дороги к спасению. Ситуационисты чувствовали духовное родство с французским писателем и поэтом Луи Арагоном, рассматривавшим любовь как путь к отказу от разумного и непокорству. “Любви… любви свойственна несдержанность, ощущение преступности, которое невозможно побороть, презрение к запретам и вкус к разрушению”, – написал он в романе “Парижский крестьянин”.

Я отмечаю, что любовь играет всё большую роль в текстах Бликсы. Добавляю, что первая строчка композиции Dingsaller с альбома Silence is Sexy (2000) – чистый ситауационизм. Любовь ставится выше закона. Über die Liebenden gibt es kein Gesetz/ Unter den Liebenden zählt die Regel nicht/ Wegen die Liebenden gibt es Möglichkeit/ Und ohne die Liebenden lohnt die Suche nicht.

Бликса насмешливо смотрит на меня. Любовь более сильная, чем закон? “Ну, да, – говорит он. – На мой взгляд, похоже на Новый Завет. Впрочем, я не встречал никого, кто не считал бы любовь высшим приоритетом. Я уверен, что такие люди где-то существуют, но мне не хотелось бы быть с ними знакомым”.

Любовь, как выяснилось, это сложная тема. Бликса согласен, что “без любви ничего не имеет значения”, но отрицает тот факт, что сердечные муки играют в его текстах заметную роль. “Нет, совсем нет. Мне, с моим панковским взглядом на жизнь, понадобилось время, чтобы упомянуть это слово, знаменитое слово из шести букв. Но оно всегда было со мной. На первом альбоме есть композиция Sehnsucht. А самой первой песней о любви, которую мы написали, была, вероятно, Schwarz. Ой, нет, на первом двойном сингле было целых две песни о любви. Одна из них – Aufrecht gehen. Так что любовь всегда была рядом”.

Он также отрицает то, что причиной возросшей роли любовной лирики в его последних работах является мягкость и меланхолия, приходящие с возрастом. Он подчёркивает: всё дело в композиции. “Во время работы над Tabula Rasa (1993) наши песни приобретали всё более определённую структуру. Раньше это были малоорганизованные произведения – в лучших традициях экспериментальной музыки и немецкого рока. Если же ты берёшься за песню, то неизбежно вынужден следовать определённым линиям, свойственным той или иной структуре. Самый лёгкий и очаровательный путь – песня о любви. Дело не столько в теме песни, сколько в её форме. В ней словно бы возникает передающая вселенная между А и Б, двумя существами, живущими в этой песне. Ещё раз: форма, а не содержание. Так что, когда мы изобрели структуры для песен, мы смогли написать больше песен о любви. Это наивысшая степень близости с песней, которую можно достичь”.

Я давлю на него. Разве любовь – не последняя возможность бунта и независимости в мире, где независимость становится всё менее достижимой?

Бликса улыбается: интересная идея, но всё совсем иначе. “Keine Schönheit ohne Gefahr тоже считается песней о любви, потому что это первая песня, в которой слово “любовь” поётся вслух. В её основе – две гитарные партии, сыгранные Алексом. Во время репетиций эту песню можно было назвать какой угодно, но не красивой”.

Я хмурюсь. Возможно, поможет прямой вопрос. Какой он видит любовь?

Бликса: “Она недолговечна”.

Он допивает пиво и рыгает.

Выпивка и любовь. Впрочем, интервьюеру так и не предложено ничего кроме воды. А я ужасно хочу выпить. И этот момент близок, потому что Бликса начинает нервничать. Сегодня вечером к нему приходят друзья, и он хотел бы приготовить ужин. Всего лишь один вопрос.

Я зачитываю: “В 1982 году ты сказал, что хотел бы узнать, что принесли тебе твои старания”.

Он встаёт, обходит стол, забирает мой листок и читает: “Старания? Это ещё что?” Вообще-то, ему больше нравится следующее за этим предложение: “Писательница Мэгги Эстеп сравнила посещение концерта Neubauten с опасным любовным приключением”.

Он ухмыляется: “Именно это и произошло у нас с ней после интервью”.

Да, отвечаю я, это было очевидно.

Бликса, всё ещё ухмыляясь: “Это явно читалось между строк её статьи”.

Но вопрос был не об этом. Вопрос был о результатах стараний двадцатилетней давности.

“Ну, – говорит Бликса, – я не знаю, что делал бы, если бы не делал этого, так что хорошо, что я это делал”.

Потом он что-то вспоминает: “У братьев Гримм есть сказка, она называется “Бременские музыканты”. Там есть старый осёл, которого хотят отправить на бойню, но он предчувствует это и сбегает. По дороге он встречает собаку, которая тоже уже никуда не годится. Потом появляется кот… я не знаю, короче, их там пятеро. Мне кажется, в середине ещё был козёл. Они организуют оркестр и в конце стоят все вместе и говорят: Etwas besseres als der Tod können wir allemal finden”.

Что-то лучше смерти найти можно всегда.

Перевод с английского: im_interim