04.10.2007 – Интервью для журнала Spex

Оригинал: Auf der Suche nach einer eigenen Kunstsprache

Насколько основательно нужно работать с песней, чтобы появилось что-то вроде собственного искусственного языка? Почему не всегда достаточно уже существующих языковых, синтаксических, стилевых средств, чтобы придать песне свой собственный неповторимый характер? Что делает песню подлинным отражением личности и позволяет ей таким образом быть актуальной не только в свое время? Действительно ли язык песен неизбежно формируется литературным наследием?

В шестой части серии статей “В поисках собственного искусственного языка” Бликса Баргельд рассказывает о работе со словами. Наверное, ни один немецкий автор текстов не ищет границы собственного искусственного языка и метрики столь же методично, непрерывно и с таким же вниманием к деталям, как родившийся в 1959 году в Берлине вокалист Einstürzenden Neubauten. Своими знаменитыми многослойными текстами, как например, в заглавной песне с альбома Halber Mensch (1985), Баргельд, взявший себе псевдоним в честь дадаиста Теодора Бааргельда, показал считавшуеся ранее невозможной выразительность немецкоязычной рок-музыки. Сегодня лирика Баргельда все еще характеризуется серийным подходом: благодаря ежедневным заметкам он обладает неиссякаемым архивом материала, который всегда является основой для новых текстов или даже целых альбомов. Сейчас, через несколько дней после окончания работы над новым альбомом Einstürzenden Neubauten, Бликса Баргельд истощен, но в то же время испытывает заметное облегчение: как часто случалось в прошлом, работа над текстами и в этот раз была жесткой борьбой, как будто бы он подвергся психоанализу, говорит Бликса.

* * *

Я не изобретал собственного языка. И не подчинил себе язык. На самом деле, тексты – не мое сильное место. Я не очень хорошо умею их писать. Я знаю, о чем говорю: 20 лет я проработал в группе, в которой есть человек, действительно великолепно пишущий песни, – Ник Кейв. Я часто был свидетелем того, как тексты, существующие у него в голове, воплощались на бумаге.

То, как появлялись его тексты, временами казалось мне знакомым, но иногда – совершенно чужим. Здесь нужно выйти за пределы немецкого языкового пространства: Нику Кейву тоже приходилось и приходится ломать голову над вопросами, загадками или местами, для которых нужно подобрать правильное слово или три слога, чтобы в строфе не нарушился ритм. С другой стороны, мне было очень чуждо то, как он работал: то есть, он на самом деле может проснуться утром, поехать в свой офис и написать там песню. Я так не могу.

Я учился, собирал опыт, и я понял некоторые вещи. Я не могу и не должен этого отрицать, но по своей натуре я даже скорее противоположность сочинителя текстов. Когда мне приходилось заниматься текстами – так было с Neubauten и во всех остальных случаях – этот этап работы всегда был заключительным. Это было последнее, чем я занимался. Все завершено, запись закончена, все пункты из списка дел вычеркнуты, последнее, что осталось сделать, – это тексты. Спеть – это уже другое дело. Писать тексты и получать при этом какой-то результат дается мне просто невероятно тяжело.

Тем не менее, с 1990 года я пишу регулярно, от руки, в то время как до этого я писал только изредка. Я так хорошо помню дату, потому что мне недавно попала в руки открытка, написанная мной в 1989 году. Мой почерк выглядел так, как будто я уже несколько десятилетий не выражал свои мысли таким образом. Сплошные каракули. Из-за того, что с тех пор я начал постоянно заниматься письмом от руки, у меня появился другой подход к письму, а следовательно и к языку. Ведь письменность и язык состоят в причинно-следственной связи.

С тех пор, как я начал последовательно и регулярно писать, у меня, во-первых, сам по себе скопился определенный запас текстов и, во-вторых, появилась определенная уверенность при письме. В-третьих, сомнения так и не исчезли, но от них никогда невозможно избавиться. Недавно я закончил работу над текстами для нового альбома Einstürzenden Neubauten. Во время этого этапа работы я обычно был один в студии – и меня беспрестанно терзали сомнения. То и дело появлявшийся вопрос звучал так: Я пишу текст. Хорош ли он? Я пою текст. Хорошо ли это звучит? Кто мне это скажет? Никто мне не может этого сказать. Я не могу сказать однозначно, мой звукорежиссер тоже мне не может этого сказать. Вопрос “Хорошо ли это? Плохо ли это?” доводит меня до отчаяния. Моя жена часто говорит, что хорошо. Но может ли она это об этом говорить? Немецкий для нее не родной язык.

Тем не менее очевидно, что раньше тебе всегда удавалось выбрать момент, когда нужно закончить работу над текстом, потому что он завершен. Песни же были опубликованы.

Такой момент есть у каждой песни. Очень часто бывает, что я следую совету человека, которому доверяю. На недавно завершенном альбоме Neubauten это постоянно был мой переводчик. Но на самом деле, эти сомнения в самом себе становятся все хуже с каждым годом. Я тебе это уже рассказывал в интервью для твоей книги Nur was nicht ist, ist möglich: раньше я очень много импровизировал, как бы отпускал язык на свободу, это получалось автоматически, это было очень похоже на то, что называется “ченнелинг“.

Такой способ сочинять текстовые импровизации, стоя перед микрофоном, я до сих пор считаю великолепной техникой, но дело в том, что в определенный момент я с этим методом достиг своей внутренней границы. Тогда я начал писать на основе уже существующих музыкальных идей, и больше не импровизировал. Потом я начал писать сверх этого, независимо от уже существовавших музыкальных идей, и все изменилось в третий раз. Теперь сначала появляется идея для песни и из нее развивается музыкальная композиция. На её основе я начинаю писать текст, что влечет за собой изменение музыки. В конце концов, после такого многократных метаморфоз песня может быть завершена. Все это не делает жизнь проще остальным участникам группы, а наоборот осложняет ее. Потому что именно мне в таких случаях снова и снова приходится настаивать на том, чтобы снова вернуться к чему-то, что группа уже считала давно законченным. И я тебя уверяю: мне это уже осточертело.

Закончив пластинку Neubauten, я каждый раз чувствую себя так, словно подвергся сеансу психоанализа. Потому что каждый раз мне приходится вытягивать из себя что-то, что, конечно же, не хочет наружу, что больше всего на свете желало бы спрятаться и во что я могу проникнуть только при помощи музыки.

Это очень меня отличает от обычного автора текстов. В моем понимании, автор текстов – это тот, кто в состоянии написать текст. Тот, кому для написания текстов не нужны дополнительные условия. Мне же, чтобы написать текст, нужно пройти через музыку. Мне необходима музыка, и музыка разъясняет мне, как решить задачу с конкретным текстом.

Я бы хотел объяснить это на примере последнего текста, который я написал для пока безымянной песни на новой пластинке Neubauten. У меня было слово. Это была исходная точка. Первые три строфы я нашел быстро. Первая строфа была написана в 1997 году, две другие – в других годах, но все они хорошо сочетались. Я нашел кусочки текста при помощи функции индексирования моего компьютера, которая позволяет мне ввести какое-либо слово и найти на моем жестком диске все текстовые документы, в которых встречается это слово. После того, как я разобрался с этим, у меня было еще место для двух строк, отсутствующего заключения, этого требовала музыка. И это решение я должен был найти в музыке. Я должен был вслушиваться: Что это? К чему это нужно присоединить? Каков конец истории? Это сложно. Таково для меня написание текстов.

Это напоминает судоку.

Именно. Это немного похоже на судоку. Ты складываешь имеющиеся числа, и в конце должна получиться определенная сумма. Но не только: в этой сумме должен быть смысл. И настоящий профессионал в области написания текстов, конечно же, должен быть по своей натуре способен написать такой текст.

Легче ли это для Ника Кейва, потому что он может творить в рамках англоамериканской традиции баллад, в то время как ты обращаешься к дадаизму?

Конечно, между этими традициями существуют огромные, значимые различия, но все же баллада – это не англоамериканский жанр. Я бы не хотел быть несправедливым к Нику, но ведь он тоже в своем офисе сочиняет за роялем, то есть, он пишет свои тексты с музыкальным сопровождением. Но музыка Neubauten всегда была энигматичной. И тексты всегда были ключом к этой загадке, так что все же между нашими подходами есть большая разница. Поэтому мне даже кажется, что можно перечислить песни Neubauten, в которых эта расшифровка удалась отлично, и песни, в которых она не очень удалась. От Armenia до Silence Is Sexy есть целый ряд успешных в этом смысле вещей. Sie тоже хороший пример. Еще легче сказать наоборот: вышеописанный принцип нельзя применить только к Die Interimsliebenden и Haus Der Lüge, в которых текст появился раньше музыки.

Ежедневно ты пополняешь память своего компьютера текстовыми записями, находками, фрагментам мыслей. Существуют коллекции односложных слов и информация из опросов, например Vollstreckung Kostbarer Erinnerungen [Экзекуция ценных воспоминаний], твой проект, в котором ты раздаешь анкеты в школьных классах в далеких странах и архивируешь воспоминания. Говоря коротко, твои записи, которые превращаются в сборники текстов, часто имеют серийный характер. Это тоже такой метод?

Я об этом и говорю, когда упоминаю функцию индексирования в моем компьютере. Она дает мне доступ ко всем этим серийным собраниям текстов. С 1993 года у меня есть ноутбук, и с тех пор я также пользуюсь хранящимися в нем документами. Например, для песни Selbstportrait Mit Kater с Perpetuum Mobile я целенаправленно прочесал мою начатую в 1993 году коллекцию текстов в поисках слов “алкоголь” и “похмелье”. Песня представляет из себя коллаж из найденных записей и информации из гугла, например, о механизме похмелья. Этот запас обычно образует базис для нового текста. Я также веду списки слов, которые, как мне кажется, должны быть использованы в одном из моих текстов. Так что можно сказать, что я подхожу к написанию текстов очень прагматично.

Давай поговорим о песне 26 Riesen.

В последние месяцы параллельно с работой над новым альбомом мы еще записывали другой, концептуальный альбом под названием Jewels. Он состоит из 15 треков, мы записывали каждый месяц один “Jewel”, и в них во всех тексты основываются протоколах моих снов. Кстати, они очень легко писались, потому что не требовалось почти никакой работы над текстом. Я подошел к ним, как современный режиссер подходит к пьесе: здесь сцена, там абзац, тут слово, остальное нужно удвоить, и готово. Элементарно. Для меня это было как режиссура. Это получалось легко, потому что мне казалось, что эти протоколы – какие-то чужие тексты, написанные кем-то другим. И это не ложь, потому у тебя есть только ограниченный контроль над твоими снами, но ты обязан соблюдать точность в протоколе. И естественно, через пять лет после того, как ты записал такой сон, ты можешь с ним делать все, что хочешь. Я редактирую свои сны, постоянно убираю оттуда конкретных людей, которые там появляются, потому что это нерелевантно для слушателя, повстречался ли я во сне с Марком Чангом или с кем-то другим. Это как работа драматурга в театре. Так что, в порядке исключения я единственный раз был освобожден от бремени написания текстов, возможно, на альбоме это даже заметно.

26 Riesen [26 гигантов] – речь идет о буквах алфавита?

Да, именно об этом! Я очень интересуюсь буквами и, прежде всего, шрифтами, и этот интерес постоянно растет. Сейчас в полусне мне часто снится, что я рисую буквы. Дошло даже до того, что я иногда вместо того, чтобы писать протокол, рисую буквы, которые увидел во сне. Алфавитных снов становится все больше. В 26 Riesen мне снилось: “В – это врач, Г – это грабитель, П – это, кстати, президент”. Совсем недавно мне снова приснился сон про буквы, но я, к сожалению, не могу его вспомнить.

Ты можешь как-то объяснить, почему тебе это часто снится?

Предположительно, это связано с моим интересом к каббалистическому значению алфавита. Об этом есть трактаты еврейских ученых, которые приписывали каждой букве еврейского алфавита определенную точку на языке. Я не хочу раскрывать все секреты, но в Ein Leichtes Leises Säuseln речь тоже об этом. 22 корня и 26 гигантов родственны друг другу. Но я не должен больше ничего говорить, иначе это ограничит свободу интерпретации. Кстати, четыре или пять лет назад в Потсдаме была конференция на эту тему. В докладах шла речь о языке, песни в традициях Гомера, алфавите, родственных корнях и так далее. И конечно, я читаю книги на эту тему – это тоже проявляется в моей коллекции текстов. Копирайт является препятствием для множества людей, но если ты сам пишешь тексты, тебя это не сильно задевает. Возможно, нам когда-нибудь придется пережить враждебное искусству расширение копирайта, но пока что идеи существуют для того, чтобы человек, занимающийся искусством, мог ими пользоваться, цитировать и развивать их. И конечно, я нахожу свои идеи в вещах, которые меня занимают, которые я понимаю, которые я узнаю или где-то слышу. И конечно, я предпочитаю идеи умных людей, которые знают больше меня. Поэтому и существует эта разница между людьми, которые что-то знают, и людьми, которые знают меньше. Поэтому знания, как правило, распространяются сверху вниз, и если они попадают на плодотворную почву, то появляется что-то новое. Но по-другому это еще никогда не работало, не правда ли?

Какую роль играет сегодня твой возраст, когда ты пишешь тексты?

Конечно, в моем почтенном возрасте важную роль играет способность оглянуться назад, так что я постоянно могу смотреть на вещи с новых ракурсов.  Возможно, на один и тот же объект, но все время под разными углами.

Повторяешь ли ты старые способы работы?

Я буду знать, когда закончу работу над новым альбомом. Я знаю, о чем говорю. Я знаю, что предыдущие пластинки имели такой эффект: когда я заканчивал работу над альбомом, то поначалу не мог его слушать. Но через некоторое время я начинаю задумываться о завершенной работе. И в какой-то момент я нахожу дистанцию, которая мне необходима, чтобы посмотреть на целое. И тогда я понимаю: Ага! Вот о чем ты думал все это время! Что ты на самом деле хотел сказать. Тогда я сразу вижу повторяющийся элемент, краcную нить, историю, которая раньше была для меня разрозненными кусочками мозаики.

Перевод с немецкого: mutter_nacht